Сказки славянской тематики

Описание: Славянские сказки

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3556
Сообщения: 14257
С нами: 5 лет 2 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#21 Яробор » 5 ноября 2015, 22:19

Хорошие сказки, спасибо тебе Веледар. :v_pivo:
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Тамара Витальевна
Тамара Витальевна
Репутация: 0
Сообщения: 2
С нами: 3 года

#22 Тамара Витальевна » 8 ноября 2015, 17:23

Что -то я не поняла.Моя сказка удалена? Вместе с комментарием?
Тогда почему первую оставили.Она тоже моя.Из цикла "Сказки Старого Волхва"?.Заявляю свои авторские права на них. :mad:

Добавлено спустя 3 минуты 2 секунды:
Коловрат,
Продолжение сказок есть.

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3556
Сообщения: 14257
С нами: 5 лет 2 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#23 Яробор » 8 ноября 2015, 17:32

Вторая сказка не соответствует тематике форума. Если хотите, то можем удалить и первую сказку. Вы только скажите.
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Тамара Витальевна
Тамара Витальевна
Репутация: 0
Сообщения: 2
С нами: 3 года

Сказки Старого Волхва.Мастер Артефактов.

#24 Тамара Витальевна » 8 ноября 2015, 17:34

Какая тематика вас устраивает?
Я вас спрашивала,нужны ли вам сказки,вы ответили-да.Чем не устроила сказка?

Добавлено спустя 3 минуты 46 секунд:
В таком случае,или вы добавляете мою подпись к сказке,или удаляете.Тем более,что она содержит искажения.

Добавлено спустя 10 минут 3 секунды:
СПАМ
Последний раз редактировалось Яробор 8 ноября 2015, 19:49, всего редактировалось 1 раз.
Причина: Спам

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3556
Сообщения: 14257
С нами: 5 лет 2 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#25 Яробор » 8 ноября 2015, 19:47

Данная сказка была взята с открытых источников в социальной сети Вконтакте и публиковалась без наших правок. По вашей просьбе, сказка удалена, а вы отправляетесь в пожизненный бан за размещение рекламы без согласования с администрацией форума.
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Светояра F
Совет Старейшин
Светояра F
Совет Старейшин
Репутация: 2729
Сообщения: 6637
С нами: 5 лет 2 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы

#26 Светояра » 8 ноября 2015, 19:50

Поддерживаю.

Веледар M
Аватара
Веледар M
Репутация: 317
Сообщения: 2055
С нами: 3 года 8 месяцев
Откуда: гор.Кропоткин
Сайт Skype ВКонтакте

#27 Веледар » 8 ноября 2015, 20:42

А я дык не успел прочитать ,ни первой,ни второй...из сказок " Царицы Тамары "
Быть как все,значит быть никем!

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3556
Сообщения: 14257
С нами: 5 лет 2 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#28 Яробор » 8 ноября 2015, 20:45

Первая сказка была самой первой! :yes:
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Веледар M
Аватара
Веледар M
Репутация: 317
Сообщения: 2055
С нами: 3 года 8 месяцев
Откуда: гор.Кропоткин
Сайт Skype ВКонтакте

#29 Веледар » 8 ноября 2015, 21:23

Была... :cry: :twisted: :twisted:
Быть как все,значит быть никем!

Веледар M
Аватара
Веледар M
Репутация: 317
Сообщения: 2055
С нами: 3 года 8 месяцев
Откуда: гор.Кропоткин
Сайт Skype ВКонтакте

#30 Веледар » 11 ноября 2015, 22:42

АГУНТ

Спойлер


Тяжёлые гранёные кубки сдвинулись с весомым приглушённым звоном. Тёмное миланское плеснуло навстречь, вздыбилось волною, разбрасывая на шлифованный каменный пол яркие гранатовые брызги.
Осушили по полной.
Агилульф накоротке коснулся двумя пальцами золотого обруча-диадемы, поддерживавшего длинные седые пряди. Высокий лоб его, как и всё лицо, по древнему обычаю в честь торжественного случая был выкрашен густым и насыщенным зелёным цветом . В сочетании с белой бородой и волосами оно казалось нечеловеческим, тем более что узкие окна и бойницы замка Монцкого замка холодно играли со светом и тенью.
Они сидели друг напротив друга в самом центре длинного и узкого стола. Все полагающиеся церемонии были уже соблюдены. Рыцари в основном прогуливались во дворе, лишь четверо (в паре каждый опекал своего сюзерена) - охраняли две высокие двери проходной отапливаемой залы.
И можно было говорить, не таясь, но... Но всё-таки никто не повышал голоса.
Гаривальд смотрел на собеседника, не моргая, лишь чуть прищурив напряжённые веки:
- Если каган зол, то он сердится за твой мир с Византом, Дьявол побери этих неуступчивых греков!
Лангобардский владыка отвечал не спеша, взвешивая всякое слово. За каждым глотком вина съедал один финик и одну синюю виноградину.
- А ты предлагаешь мне разозлить Бату ещё больше и ударить его в спину? Не твой ли отец Тассилон вдесятеро поплатился за меньшее? Ты тоже хочешь как и король франков Сигиберт идти с верёвкой на шее, привязанной ко хвосту аварского коня?
Зрачки Агилульфа метнули глубинное чёрное пламя так, что баварский повелитель вдруг словно въявь ощутил себяносомприжатым к навозной лошадиной заднице.
Гаривальд дрогнул скулами и сжал челюсти так, что побелели губы. Смолчал.
- Друг и брат мой! - лангобард чуть подался вперёд, доверительно понизив голос; по движению пальцев юноша-виночерпий вновь наполнил их ещё не опустевшие кубки, - Я знаю твой разум. Знаю твоё хладнокровие. И я считаю нужным предупредить ещё раз: дело хоть и необходимое, но очень опасное.
- Агилульф сын Клефа! - баварец дёрнул головой, откидывая за плечи гладкие, аккуратно уложенные волосы, - Ты сегодня подарил мне скрамасакс самого Агилольфинга . Неужели ты думаешь, что у меня хватит дерзости оставить его ржаветь без дела?!
Как ни пытался он сдерживаться, лангобард отчётливо видел, что молодой собеседник горячится. И даже не учащённое его дыхание заставляло мысли белобородого бежать быстрее, а то... да то, что баварецбыл совершенно прав! Пора, давно пора уже дать укорот этим дерзким расползающимся славянам!
Глоток миланского. Финик без косточки. Потом синяя винетинская виноградинка.
"Он похож на жабу, - подумал Гаривальд, - зелёная жаба с белой шерстью".
- Хорошо, рекс ! - откликнулся вдруг тирольский герцог, - Сделаем так: тебя поддержит Фриуль - лангобардский дом, с которым ты в родстве. В их рядах будет и моя гвардия, - Агилульф помолчал, огладив длинные усы и бороду, достающую до самого пояса, - Кроме того, двести всадников даю тебе под Иннихен прямо сейчас, сегодня. Среди моих рыцарей немало тех, кто помнит, как их отцы воевали в Альпах. Доволен?
Короткая и светлая борода баварского рекса словно жемчужной подковой растянулась хищной усмешкой:
- Вполне. А аварам ты всегда сможешь сказать, что это неразумные Агилольфинги со своими родственниками никак не придут в чувство, - суставы пальцев на серебряной посуде хрустнули от усилия, - Длиннобородые ведь кагану союзники!! Все сражения свои с аварами согласуют. Действуют в их интересах, врагов их бьют, да?! Войска из каганата получают, не скрываясь! Борода твоя длинна и прекрасна, всем на зависть! Сколько тысяч славянских ратников тогда под Мантую и под Кремнону присылали тебе степные крысы? Полторы тысячи? Две?!
Миланское. Финик. Виноградина из Винето.
- Гаривальд, внук Вахо! - сухие черты лица лангобарда будто даже чуть потеплели, - Ты просил о встрече - вот тебе встреча. Я герцог Турина, но тебя встречаю в Монце. Приехал как к равному, хотя ни Теодеберт из Австразии, ни Хлотарь из Нейстрии не признают тебя рексом. Хотя мне уже не двадцать лет, как тебе, а вдвое. Ты просил помощи - вот тебе помощь. Вот моё войско. Вот моё согласие. Доволен?
Баварский рекс вдруг словно опомнился. Вздрогнул и выпрямился.
- Доволен и благодарен, друг и брат мой! Это даже больше, чем я рассчитывал! - и левая ладонь его легла словно невзначай на плоское яблоко рукояти золочёного франкского меча; пальцами правой прикоснулся к горностаевой накидке слева, со стороны сердца.
Теперь улыбка тронула лицо лангобарда. Но не широкая и не открытая. А лёгкая, чуть приметная.
- Я очень рад. Многие лета восхитительной королеве Геиле!
- Хох! Хох!!
Новая стремительная волна атакующих со штурмовыми лестницами и шестами нахлынула на крепостную стену Агунта в один единый миг.
Сражающиеся уже врукопашную на каменном забороле защитники дрогнули под новым натиском и начали терять строй. Особенно жаркая свара вспыхнула вокруг алого великокняжеского знамени с рарогом-соколом. Сразу несколько ратных русов здесь были охвачены вражьем в полукольцо, оттеснены от своих на обоих флангах.
Сомкнув щиты, они отбивались стойко, время от времени очередным метким ударом выхватывая кого-то из нападающих.
- Хо-ох! Хох-хох-хох!!
Натиск их со стороны реки был повсеместным. Волосатые немецкие глотки словно захлёбывались яростным собачьим лаем.
- А-а-а-а-ааа!!
Сразу двое привязанных к шестам полуголых германца обрушились сверху через головы своих товарищей. Немцы дружно ударили во фронт копьями и сулицами – теперь им удалось создать здесь численный перевес.
Сразу несколько защитников знамени и крепости упали подрубленными. Строй рассыпался.
Бегло и нестройно замелькали в воздухе острия сулиц и лезвия секир.
- Потаня! Хромой Потаня, заступи назад! – старался перекричать шум боя Вестислав Кажимиров, отбиваясь сразу от двоих-троих супротивников, в щепу сокрушающих его тяжёлый юмнинский щит.
Тот, к кому обращались, - нескладный сухопарый витязь на деревянной колодке вместо ноги – подхватил древко из слабеющих рук воина, пытавшегося зажать ладонью бок с хлещущей кровью раной. Свой собственный стяг тот при этом выронил: длинный багряный хобот с резной головой змея глухо ударился о чьё-то распластанное тело.
- На-на-на!! – двое ходко работали в паре короткими копьями. Били с колена, снизу под немецкие щиты. И уже несколько просаженных железом атакующих с воем полетели вниз с крепостной стены.
- А-а-ах!! – ударом франкской спаты изловчившийся кольчужный баварец вдруг перерубил сразу оба их древка, ловко принятых им на щит. Русы тут же отступили на несколько шагов, выхватив длинные мечи.
- Не ранен, Межемир Идарич?! – выкрикнул тот, что правее, едва переводя дух от хлёсткого удара, едва не сбившего с его головы клёпаный шелом.
- Нет-нет, Дунаюшко, держись! – отвечал его напарник, а с лезвия его клинка горячим снопом сыпались раскалённые искры.
Положение становилось угрожающим. По большей части обороняемого участка русы были отброшены от заборола, а кое-где атакующие захватили стену целиком. Их непрерывный гавкающий рёв повсеместно нарастал, а снизу уже перехлёстывал через край вал новых подкреплений.
Богатыри пятились, огрызались, держались ещё.
Высокорослый воин заметно выделялся среди них, выступив вперёд, и только что вскочившие на крепостную стену германцы набросились на него отовсюду, словно собачья свора. Закованный в кольчугу русский богатырь словно каменная глыба резко и неожиданно вскидывался всем телом, всякий раз оставляя под ударом по несколько обездвиженных трупов. Нечувствительный к редким достигающим цели ударам вражеских мечей, кистеней и палиц, - он казался воистину заговорённым.
Но и его теснили тоже, обходили справа и слева. Ловкий как ящерица австразиец уже прыгнул с кинжалом на спину…
Раненый в бок витязь сорвал с головы кожаный шлем с бармами и полумаской, обнажив светлые, словно лён волосы. Приложил к побледневшим губам огромный турий рог и надрывно, призывно затрубил, перекрывая шум боя.

***

Словно стая волков по неширокой горной речке метнулись серые струги, - против течения, да видать здорово старались гребцы.
Баварское войско сразу оказалось рассечёным надвое. Несколько стоявших на приколе лангобардских (чьих же ещё!) кораблей запылали мгновенно: запалённые челны-брандеры славяне бросили в бой с избытком. Доспешные люди прыгали с горящих судов на прибрежные камни и в воду, повсеместно помогая друг другу. Чёрный смоляной дым заклубился, всклокоченным мутным рукавом устремился по низине, стелясь над самыми речными водоворотами.
Со стен Агунта не видно было, как с хищных волчьих стругов на противоположную отмель развёрнутой лавой хлынули кольчужные люди. Огромные каплевидные щиты ромейской работы словно стеной надавили на австразийские и баварские отряды. Сотни пращей обрушили убийственный град камней на немецкое войско, разбивая черепа и лица, внося неразбериху и сумятицу.
В ответ тучей хлынули метательные сулицы. Недружно, вразнобой и почти не нанося вреда укрытому за щитами не столь многочисленному противнику.
Крепко спаянный отряд под знамёнами самого Гаривальда-рекса ударил было во фланг наступающих с реки. И мгновенно стал отличной мишенью для лучников со стругов, перегородивших стремнину.
До двух десятков нарядных рыцарей, пронзённые лёгкими жалами, остались корчиться на отмели. Им пытались помочь, вынести из-под убийственного обстрела, но смельчаки тут же падали и сами, рыча и взывая о помощи.
Тыл славянских находников был обеспечен надёжно.
Пока кольчужники удерживали за собой побережье, до сотни людей в лохматых волчьих шкурах и тёмных доспехах с крысиным проворством набросились на штурмующих стены германцев. Словно бурлящий котёл вскипел агунтский плеснеск. Клочки отрядов рассыпались, бежали, гибли, а сквозь их беспорядочное месиво бесшумно и жутко к крепостным стенам рвались тёмные отряды, вспарывая не успевшее перестроиться германское войско.
Воспользовались их же собственными лестницами.
Первым на каменное забороло взлетел совсем ещё юный простоволосый парень, рассыпающий удары с такой неестественной скоростью, что все, кто не успевал рухнуть под его напором, мгновенно шарахались прочь с суеверным ужасом на лицах.
Секира-луна в его руках совершала такие немыслимые круги и восьмёрки, что молодец казался окружённым каким-то невидимым убийственным куполом, при соприкосновении с которым всё вокруг само собой рушится.
Сразу два матёрых северных берсерка ринулись ему наперехват, но мгновенно были опрокинуты: один далеко в сторону отбросил верхнюю половину длинноволосого черепа, другой и вовсе лишился головы и несколько мгновений стоял ещё, выстреливая вверх красными снопами крови из распахнутой аорты.
Немцы сомкнули щиты, выставили перед собой копья и даже звенья деревянных лестниц. Но всё же продолжали пятиться назад, туда, где за их спинами не ослабевал натиск на бойцов, оборонявших княжеское знамя.
Рослый славянский богатырь, уже безоружный, подобно медведю отбивался от наскакивающих на него со всех сторон немцев. Удары сыпались на него отовсюду, но пеньковые рукавицы и ратовище сулицы в его руках творили чудеса. Огромного роста рыцарь в плаще с лангобардской геральдикой взмахнул над ним стальным лезвием, но сам вдруг словно надломился, поражённый ударом кулака в солнечное сплетение, - рухнул на одно колено. С необычайной резкостью русский богатырь выносил в удар всю мощь своего тела.
- Илец! Бей его!!
- Асвальд! Асвальд! – рыцарь был выше ростом, но не так широк в кости, как его славянский недруг; соплеменники бросились ему навстречу, спасая от смерти. Мгновение - и они оказались возле Алого Рарога – великокняжеского знамени.
Трубившего в рог светловолосого воина, теряющего сознание от боли и потери крови, кто-то ударил ногой в лицо, отбросив навзничь. Потаня Хромой был сбит с ног сразу несколькими ворогами. Жадная рука уже протянулась к серебристому древку и…
- Бел!! Ах ты, пёс, Белого бить!?
Секира-луна, мелькнувшая серой молнией, срубила её влёт намного выше предплечья. Разорванные звенья рейнской кольчуги брызнули в стороны, осыпая сражающихся, подобно дождевым каплям. А славянская секира полетела дальше, будто и не встретив препятствия, загремела на высоких зубцах, ощербляя и царапая камни.
И что-то надломилось в немцах.
Не желая сдаваться, многие прыгали с крепостных стен вниз, сбиваясь в отряды, уходили вверх по реке, огрызаясь, отстреливаясь. Раненые просили их прикончить. Пленных было немного. Их не вязали: бежать никто из них не пытался, но держались с достоинством.
… Молодой парень, воевода волчьего засадного отряда с сокрушённым видом подошёл к Ильцу, возглавлявшему всю оборону Агунта. На вытянутых руках перед собой, словно убитого товарища, он нёс собственную секиру: вдоль всего лезвия по витому травлёному узору прошла длинная трещина – не заварить такую.
- Вишь, батюшкину секиру поломал вот. Столько боёв прошла в его руках, а у меня враз и померла…
- Лешко с Ростова, стало быть, ты и будешь? – прогудел воевода, густые брови его дрогнули будто бы даже удивлённо.
- Что, не похож?
- Отчего ж! Наслышаны о тебе. Азмь Илец Моравлин буду. В угон пойдёшь за немчурой?
Яворина Ольговна смотрела на него невзначай, незаметно.
Неприметно-то - неприметно, но пристальнее и чаще обычного. Настолько чаще, что неловко было перед самою собой.
И чего, казалось бы, в нём такого особенного? Чего она в нём нашла? Среднего роста по-юношески ещё нескладный подросток. Хотя и оперившийся уже, уверенный и в поступи, и в движениях. Светлые волосы и тёмные брови над небесно-голубыми глазами. Красив? Пожалуй, хотя и покрасивее видали не в пример!
Что же тогда? О, она знала, что! Вот эта твёрдость и хваткость во взгляде. Такие не ломаются и не гнутся. Такие гибнут, насмехаясь над своими муками.
Теперь главное, чтобы мил-друг Буй-Волк не заметил. Тот уж больно проницателен, сердцеед…
Широкое резное крыльцо, на котором встречали вернувшуюся из баварского похода Агунтскую заставу, возвышалось над вечевой площадью, почти битком набитой нынче киевлянами.
Перед князем со княгинею стояли воеводы, кланялись на все четыре стороны. Илец Моравлин, воевода княжьей дружины и Белый Полянин – воевода княгининой.
- Значит, сие ты призвал северную дружину и добавил им своих людей?
- Вестимо, Велий Княже.
- Когда успел, ты же из антов? И зимуешь, и летуешь от Пушты до поля Перепетова?
Туго перебинтованный под лиловым корзном Белый Полянин был ещё бледен, но держался прямо и говорил охотно:
- Нет, Владимире. Я родом с города Гамбора, что на море Северном. Женат на боярыне от Семи Родов, и издавна жил с семиродовичами. Оттого и стяг мой – хобот. А пан Лех почти земляк мой, из Ростова-града, что у нас прозывается Ростком.
Владимир-князь поспешил сгладить неловкость от своей неосведомлённости.
- И добрый же боярин прибыл в Киев от Семи Родов!
- А иных и не держим, - негромко и веско ответила ему княгиня.
Широким жестом Великий Князь повёл рукой в сторону:
- Так милости просим богатырскую заставу в гридницу да за добрый пир!
Приглашая княгиню, заспешил в терем первым.
Во дворе да на площади столов нынче не накрывали. И без того малость прижимистый, Владимир нынче и вовсе поиздержался в ромейских походах: подступали и к Салоникам и к самому Цареграду.
Дружинные богатыри степенно проходили в высокие двустворчатые двери. Дубовые, резные, пронизанные витой позолотой. Нарядные плащи на их удаляющихся спинах уже таяли в полумраке прихожей.
З-зз-ык! Прямо перед Лешко Пеплом двое высоченных стражей опустили лезвия секир крест-накрест, преграждая путь. Незнакомого и дикого, завёрнутого в косматые шкуры витязя никто не звал. И не желал здесь видеть.
Лешко не возражал. И ничего не спрашивал.
Молча повернулся и немедленно зашагал прочь, к причалам. Ни на кого не глядя. Сквозь недоумённо затихающий, приглушённый ропот вечевой площади.
- Да мы без него бы там костьми легли!! Все до единого!!
Голос Моравлина грохотал так, что и из далёкой детской слышался надрывный испуганный плач.
Богатыри даже не прошли в гридницу, не расселись по белёным липовым лавкам, - так и остались стоять у самого входа недоброй, встревоженной гурьбой.
- И кровью взятый град стал бы вражеской твердыней!! – не унимался воевода.
Остальные одобрительно молчали. Многие согласно кивали головами. Кое-кто недобро с прищуром хмурился. Даже Добрыня-волынец, на баварцев не ходивший, был с бойларами заодно.
- И Зилья была бы под пятой Горивлада Баварского! – Илец сорвал с притолоки висящую подкову и в ярости смял её одной ладонью.
- А Далмацию прибрал бы Вагила Красавчик !! Лангобард – хитрая бестия, повезло с ним зеленомордым!
Владимир-князь с высокого престола глядел с раздражением, исподлобья:
- Княжья-то дружина на что? Непобедимые храбры? Хвалёные бойлары? Несокрушимые витязи всей земли Славной?
Воевода вдруг приблизился ко князю, топорща густые и долгие усы, словно морской зверь морж. Сказал неожиданно тихо, с ледяным спокойствием:
- От то-то и видно, что вас, князей не бьют, не казнят. А как сыпанёт железом ворог, так и небо с овчинку. И всё трупие за плечми твоими взыщет. И все стрыги запоют.
Княгиня Яворина молча положила правую ладонь на напряжённую длань супруга. Владимир Всеславич кивнул коротко:
- Добре. Исторопился аз. Идите в угон за ростовчанином.
- Отчалили уж находнички морские! По стремнине, по течению, так уж за поворотом будут, - грузчики на южном причале были словоохотливы; в городе нынче только и разговоров было, что о тёмной северной дружине, - Дунай-батюшка резвую струю гонит. За круглый остров уж знакомцы ваши завернули.
Белый Полянин сжал губы с досадой:
- Вот ведь незадача. Верховым нельзя мне ныне - растрясёт!
Илец отнял ото лба ладонь, всё ещё вглядываясь в изумрудную речную даль:
- Ништо, друг любезный! Отдыхай ныне, без тебя на сей раз управимся.
Сграбил под уздцы своего громадного сивого иноходца:
- На конь, братие! Нагоним до вечера.
И полудюжина богато наряженных всадников загрохотала вскачь по гулкому дощатому настилу пристани.
- Видать, Стрибог Грозный за меня деду Велесу корову уплатил.
Илец задумчиво примолк, созерцая никому более не видимою точку то ли в полуметре от носа, то ли за многие вёрсты за стеною.
- А то и тура целого…
Был он ростом лишь заметно выше среднего, но настолько кряжистым, что занимал собою, казалось, сразу всё помещение свежесрубленной баньки. Широченные плечи раздвигали пространство вопреки всем людским представлениям, а тело от природы было словно узлами канатов перевито мощными тугими мышцами.
Густой бас его звучал тихо, с расстановкой, заставляя забыть обо всём и только вслушиваться.
Лишь остывшие угольки каменки нет-нет, да пощёлкивали, словно подчёркивая навалившуюся вдруг тишину.
- Я ведь сызмальства не жилец был. Столько лет матушка со мной промаялась. Ни встать, ни сесть. Только в землю и глядел, в ил уйти готовился. Да и все меня уж туда, на илистое дно сватали, потому Ильцом и прозвали.
Хорошо было вот так сидеть в тепле и безвременьи. Никуда не спешить. Просто чувствовать, что живы.
И проникался Лешко Пепел сладким ощущением, что был он тут среди своих. Будто в семье.
- И ходил уж руками. И на полати залазил, на сушилы. Да и на самый конёк – сколько раз! Солому перекрывал и себе, и деду: старенький он уж был, теперь-то и вовсе помер. Оттого, видать, и сила в руках особая появилась, да и ловкость в теле - оратаю несподручная. После уж в общину не взяли, - Илец вовсе замедлил речь, - не мог уж к сохе да косе приучаться, не держал ни борозды, ни окосива. Пришлось в бойники податься, - тут он прищурился, будто что-то припоминая, - но и там задержался не долго.
Богатырь задумчиво сложил в замок кисти рук, постукивая большими пальцами.
- Вот так. А Моравлином-то кликать стали ещё в моравской сторонушке. Дескать, приберёт его скоро Мора. И волхв наш в Моровое царство уж готовил, отварами какими-то потчевал... Упокой, Велесе, душу его чистую! Да вот понадобился Илёк, видать, Руси Светлой, - призвала. А уж после-то по-иному прозванье моё толковали, - с Моравии, мол, витязь.
Богатыри молчали, от прежнего оживления встречи не осталось и следа.
Оконный проём, затянутый бычьим пузырём, стал меркнуть всё заметнее.
В баньке заметно посвежело. В углу затеренькал очухавшийся от жара сверчок.
Нехотя шелохнулась подсохшая листва веника.
- Что ж мы… Поддадим что ли парку-то, браты!


ПослеСловие.

На сей раз совсем не просто было привязать действие былин к реальным событиям. Очень уж много поздних наложений, а то и искажений. Но всё же "Василий Прекрасный мамаев зять" состоялся.
Быть как все,значит быть никем!

Веледар M
Аватара
Веледар M
Репутация: 317
Сообщения: 2055
С нами: 3 года 8 месяцев
Откуда: гор.Кропоткин
Сайт Skype ВКонтакте

#31 Веледар » 13 ноября 2015, 21:46

Как ни жаль,но сегодня я предлагаю вашему вниманию заключительный сказ про Ростовского витязя Лешко Пепела.Он немного грустный...

ЖАДЕИТ


Выезжать нужно было ещё затемно, до света. Иначе не поспеть. Путь неблизкий, а с санями это тебе не на рысях - тут скоро не получится.
Лешко присел на скамью у подоконника. Слюдяное оконце заиндевело густо, пушисто перевиваясь затейливым узором. Морозно нынче.
Он подошёл к висевшему на шнурке рукомойнику. Стараясь не шуметь, ополоснул кисти рук, лицо и шею, провёл мокрыми ладонями по бритому затылку.
Ехать не хотелось.
Привычка собираться, не зажигая света. Этому учил ещё дед: в темноте и тесноте каменки, - сложенной в круг печи-очага, - нужно было раздеться и снять снаряду, не коснувшись сажи. Потом снова собраться. Правда, снаряжение было вовсе не хитрое: посконная рубаха, поясок с большим венедским ножом, иногда ещё и нож на шейном шнурке, - портов в ту пору Лешко не носил.
Добрая была наука, выручала не раз. Он посидел на скамье ещё пару мгновений. Затем, привстав, облачился в рубаху и порты. Бесшумно снял со стены приготовленный накануне (на подготовку, как положено, был потрачен весь день) воинский пояс с портупеей, щедро усеянные мелкими серебряными бляхами. Меч и северный венедский нож висели слева, тонкий охотничий клинок - слева, - друг об друга не стукнули, не звякнули.
Захотелось испить водицы. В дорогу вообще-то, но хоть полглотка. Лешко протянул руку к стоящей в углу на скамье бадейке, висевшим на её краю ковшиком зачерпнул чуть, едва покрывая дно. Пригубил.
Проворно завернул тёплые зимние онучи обринского верблюжьего чёса. Закинул ноги в аккуратные зимние поршни, споро зашнуровал ремни до самых колен.
Накинул на плечи светлый овчинный тулуп, достал из рукава шапку с меховой оторочкой. В путь, пожалуй.
Шагнул уже было к порогу, но передумал.
Затеплил-таки лучину, малым огарком торчащую в расщелине прялки, отбрасывая подрагивающий свет на поставленную снизу наполненную водой глиняную плошку.
На детей, на жену посмотреть захотелось.
Старшая дочь Лучана спала в головах у матери тихонько. Обнимала набитую травой-клевером маленькую подушку. Любимая игрушка - медвежонок, сшитый из старой варежки - лежала тут же. Минуты шли, а Лешко смотрел. На него дочь похожа: четыре годика, волос светлый, а бровки уже начинают темнеть, выделяться ровным пушком даже в свете лучины.
Сын маленький, - только второй год пошёл, - спал в привешенной к потолку зыбке. Во сне улыбался каким-то своим младенческим мыслям, тут же хмурился и улыбался снова. Лешко не сдержался, мягкая улыбка в ответ едва заметно тронула его светлые усы. Ладиславом сына назвал. В честь деда.
Оляна тоже не проснулась: младший накануне засыпал долго. Поэтому теперь предутренний сон её был особенно крепок. Волосы разметались по высветленному покрывалу, но лицо и шея даже на нём выделялись своей белизной. Лешко хотел было поцеловать её спящую, но побоялся разбудить. Передумал.
Коротко присел на дорожку на край дубового ларя.
Время.
Прихватил пламя лучины пальцами, убедился, что уголька нет. Вышел бесшумно.
Дверь затворил быстро и плотно: сенцы хоть и без щелей, а всё же холодные, горницу выстудят.

Князь Волот сидел по левую руку от главы полюдья и казался воплощением достоинства.
Из-под круглой шапки с горлатной опушкой прямо над правым глазом свешивался длинный чуб, заметно битый сединой. Широкий соболий ворот отвёрнут на спину, придерживая суконное синее корзно, свисавшее прямыми ровными складками. Левый локоть велетского князя был отставлен в сторону, ладонь покоилась на рукояти меча, лежащего от пояса до правого колена. А на локтевой сгиб Волот Волотович положил пятерню десницы: князь будто отгораживался от того, что происходило перед ним.
Лешко Пепел понимал его. Тяжело платить дань тому, кто прежде сам был твоим данником - особенно в первый раз.
Но встретили их, как подобает, хлебом-солью. Расстелили плетёные ковры и суконные дорожки.
Сам боярин Лешко сидел хоть и в центре, но на полшага позади, будто бы тоже слегка отстранившись. Полюдье всегда несколько тяготило его, не то, что сеча. Хотя разумом он прекрасно понимал, что пока стоит мир, ни без того, ни без другого не обойтись.
Зато восседавший одесную тиун Торопец ощущал себя при настоящем деле, то и дело покрикивал на подносивших, да на взвешивающих. Поторапливал, задавал вопросы, придирался к чему-то. Несколько раз привставал с места, мял меха в ладони, стучал ногтем по металлу, проверяя качество.
Понятно, что без него тоже было не обойтись. В общем-то этот суховатый немолодой уже тиун не вызывал неприязни, хотя Лешко и пытался убедить себя в обратном. Но из них троих Торопец был, пожалуй, единственным, кто чувствовал здесь себя в своей тарелке.
А, в общем-то, всё было ровно и планомерно. Можно даже сказать, чинно.
Дань отмеряли, раскладывали, осматривали и уносили на подводы-розвальни, стоявшие тут же вдоль околицы. Не столь уж великие выплаты, меньше среднего запросил князь Владимир, зная непокорность влетов и помня, что множество их родов укрепилось на севере за Стодорией. Ссориться с ними, вполне способными придти родовичам на выручку, вовсе не хотелось. Да и к подвластным велетам неприязни никто не испытывал. Напротив, после освобождения от власти Каганата и в противостоянии ему старались крепить своё единство.
Ровные ряды пушнины. Сложенные грудами секиры и копья. Брони и кольчуги - всего понемногу. Отдельно лежали ткани, в основном, обычный холст. Дорогой аксамит ромейской работы в подарок Великому Князю ещё при встрече был уложен в отдельный ларец.
Всё. Тиун что-то пометил себе на последнем берестяном свитке. Кивнул коротко и посмотрел на главу полюдья - Лешко:
- Всё, болярин. Сполна.
Лех Пепел приподнялся с высокого резного престольца, на котором сидел по чину, сразу отвернулся от Торопца и повернулся ко князю Волоту.
Тот тоже, не мешкая, приподнялся и шагнул ему навстречу. Высокий, ладный. Левая ладонь по-прежнему на яблоке рукояти длинного меча.
- Добре, княже.
- Вестимо, Лех Людовитович. В велетах отродясь утайщиков не водилось.
Пепел чуть поправил на затылке шапку, надвигая на брови и глядя князю прямо в глаза:
- Коли так, завершим. Да пора бы нам и честь знать!
Волот Волотович коротко кивнул и, отнимая всё же ладонь от меча, поднял левое предплечье. Знак своим людям. Широкое синее корзно шелохнулось тяжёлой занавесью.
В сопровождении двух высокорослых воинов с копьями и тепло одетой няни к ним приблизилась высокая молодая девушка. Одета она была так, что на холоде оставалось только её лицо: узорный плат, плотно закрывающий шею под самый подбородок, круглая голубая шапочка с мехом чернобурки и такая же лисья же шуба длиною в пол с долгими рукавами, скрывающими ладони.
Лицо её было с резковатыми для женщины чертами, отчего казалось строгим. Но матовой белизны кожа, светлые лучистые глаза и мягкие ямочки на щеках производили впечатление какой-то почти детской беззащитности.
Впрочем, вполне может быть, что Лешко так просто казалось. Он ведь, как и все прочие, как и она сама, знал, что путь ей предстоит в чужой народ и чужую семью. И встретят её там едва ли слишком ласково. И ехала она не потому, что так хотелось вообще хоть кому-то. Не потому даже, что батюшка велел, а потому, что так было надо её народу, её земле.
Это была Властилина, меньшая дочь Волота. Ей предстояло стать очередной женой Великого Князя. Таков незыблемый обычай.
Среди жён и наложниц киевского владыки она станет - Лешко помнил - двадцать девятой.
Отец взял её за руку, и вложил рукавом в ладонь руса:
- Ты уж присмотри там за ней, боярин, как сумеешь. Младшенькая всё же, сам понимаешь...
Лешко почувствовал, как ком подкатил к его горлу. Кивнул коротко.
Полгода тому в скоротечном лодейном бою Пепел ударом пернача сбил шелом с головы велетского князя и опрокину его за борт. Оглушённый и отяжелённый яцериновым доспехом из рубленых колец он быстро пошёл ко дну. Ростовский витязь, хоть и сам был в кольчуге, прыгнул за ним прямо через вёсла и щиты... Почти седмицу гостил после этого в велетском княжьем тереме града Ячежа, ни в чём не зная недостатка.
- Обещаю.
Странно как-то. Она смотрела чуть исподлобья на этого светлоусого и темнобрового витязя и чувствовала, что вслед за отцом проникается к нему каким-то доверием. Вчерашний недруг, увозящий её от родных людей в чужую почти враждебную страну. А вот поди ж ты - оказывается добровольным помощником в том неродном мире и единственным пока человеком, кому она там сможет доверять.
Лешко отступил чуть в сторону, указывая княжне путь в крытый, обитый светлым войлоком возок...
- Нет, ты не возьмёшь её!
Древко длинного копья вдруг больно ударило его по запястью, сбивая ладонь с рукава властиной шубы.
Оттолкнув велетских охранников, между ним и княжной вырос мощного склада воин в кольчуге поверх скроенного мехом внутрь тулупа. Шапки на голове его не было, и от русоволосой головы на морозе шёл едва заметный пар.
Сразу несколько копий ратников русской охраны остриями прижались к его шее. Но нарушитель порядка и спокойствия не отступил и не пошатнулся.
Пепел подал знак, и копья вновь выросли жалами вверх.
Волот Волотович потемнел лицом, будто бы подёрнутым судорогой.
- Ярюк!! Моё слово нерушимо!
Лешко посмотрел на него вполоборота:
- В чём дело, княже?
Князь понизил голос, приблизившись к русскому боярину на расстояние полушага.
- Сговорена она была сызмальства. Ярюк - сын моего гридя, тысяцкого, павшего под Салоникой. При моём дворе воспитанный. Всем тут свой. Любит её давно, всегда любил. Вот так-то у нас.
- Да-а-а, дела-а, - Лешко глубоко вздохнул и выпрямился, - летось ты не говорил о том. Но не мною то решено, не мне и укорот чинить.
- То-то ж и оно.
Княжна молчала, гладя себе под ноги.
Снегирь, вспорхнувший с еловой ветки над их головами, вспорошил снежок, оседавший сейчас на их плечи воздушным искрящимся облаком.
- Власта! - позвал он; заглянул ей в самые глаза, понял, что совершается что-то непоправимое, - Доля такова. Воля держав с людскими судьбами не считается.
Тёмные круги под глазами. Тёмные от тоски и бешенства, от бессонной ночи глаза Ярюка были похожи на удар молота.
Полюдский глава отвернулся от него, сухо сжал челюсти.
Не судьба ему.
- В путь, княжна!
- Стой!
Старался придать лицу выражение строгости, но получилось как-то устало. Столько вёрст верхом, несколько часов напряжённых переговоров и подсчётов. Теперь ещё это. Лешко Пепел обернулся, думая, что на секунду, а оказалось...
Самого удара он не почувствовал. Только боль, перекрывшую вдруг весь воздух.
Глянул вниз.
Крови ещё не было, но слева от грудины торчал странный нож, балканский. Жадеитовая рукоять. Чёрная с перламутровым блеском.
Он поднял голову.
Ярюк смотрел загнанным вепрем, царапая ногами снег: двое копейщиков уже скрутили его под руки.
- Что же ты наделал, дурачок...
Властилина, в ужасе прижимающая к губам пальцы.
Бледное, перекошенное лицо Волота.
Торопец как-то по-воробьиному взъерошенный.
Заснеженные кроны и стволы елей закрутились посолонь, растворяясь в нарастающем, приближающемся небе.

Резкий запах камфоры и жжёной хвои.
Глаза он открыл не сразу. Тяжёлые веки слушались, но двигаться совершенно не хотелось. Боль заполняла всё его тело, и он старался не шевелиться. Ещё в детстве, ломая рёбра, научился дышать плавно, чтобы воздух как будто сам заполнял собой лёгкие. Сейчас это, конечно, не помогало.
Велетский волхв (их здесь называли дроведами) склонился над ним. От длинных белых одежд и седой бороды исходил приятный запах мяты. Лицо его поблёскивало мелкими бисеринками пота: в едва освещённой полуземлянке было жарко натоплено.
Он подносил к губам раненого глиняную чашу:
- Испей, добрый человек.
Лешко отрицательно качнул тяжёлой гудящей головой. Ни к чему.
Рукоять ножа по-прежнему торчала каменным стержнем вверх. Видно было. Если его вынуть, раненый умрёт сразу.
- Потерпи, витязь. Выдюжишь. При твоих шрамах ты и не такие раны видывал.
Он качнул ладонью, прерывая говорившего. Собрался с силой, выдохнул:
- Ни к чему, Умилогаст.
Передохнув, продолжил:
- Холодно мне, - постарался улыбнуться, - утра не увижу,.. то ведаю.
Волхв сидел молча, уронив лицо в ладони. Слов не было.
Тихо-то как.
С улицы не доносилось никаких голосов и вообще звуков. Видимо, настолько все были подавлены случившимся.
Где-то коротко всхрапнула лошадь, и далеко-далеко забрехали сторожевые псы.
Ног своих Лешко уже не чувствовал, руки ещё были здесь.
- Добре, что зимою помер... мёду готовить… не надобно...
- Ты молчи, молчи! Нельзя тебе! - слёзы катились по щекам княжны, сидевшей тут же, у его изголовья. Распущенные её волосы качались светлым покрывалом, словно наряд невесты.
Умирающий чуть повёл шеей: можно, дескать.
- Власта... И Торопец...
- Здесь я, болярин!
Преодолевая рвущуюся наружу криком боль, он набрал полную грудь воздуха. Холодного и липкого. Рук уже не было.
- Скажите Владимиру-князю... Что я прошу...
Добавил чётко, верно рассчитав выдыхаемое:
- Не мстить.
Роняя последние жемчужины жизни, проговорил:
- Оляна пусть не печалится,… скажи… разлюбил я её.
Пламя низко висящего светильника качнулось, будто кто-то невидимый прошёл рядом.
- Или нет… Не говори.
Замер и выпрямился. И будто остывал в глазах его горячий когда-то пепел.


Послесловие.

Вот что можно выжать из этого текста? http://feb-web.ru/feb/byliny/texts/dna/dna-228-.htm
Ясно, что Алёша убит. Что сражались из-за женщины. Что противник его - воин. Судя по имени, скорее всего, славянин.
О том, что русы завоевали велетов, говорит "Вильцина-сага". Хотя ранее при князе Вильцине сами подчинялись последним, - там же. Ортнит подсказал: http://ortnit.livejournal.com/4188.html
Вильками, вильцами (волками) по созвучию и на эмоциях, но уже позже велетов-волотов называли ободриты и другие венеды. Поэтому Вильцин и Волот, будем считать, - одно и то же лицо.
А Волота Волотовича из "Голубиной Книги" вполне можем предположить как сына князя Вильцина-Волота.
Кельтское влияние у велетов тоже, вроде бы, не секрет.
Как-то так.
Быть как все,значит быть никем!

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3556
Сообщения: 14257
С нами: 5 лет 2 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#32 Яробор » 13 ноября 2015, 21:55

Эх... Жаль...
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Веледар M
Аватара
Веледар M
Репутация: 317
Сообщения: 2055
С нами: 3 года 8 месяцев
Откуда: гор.Кропоткин
Сайт Skype ВКонтакте

#33 Веледар » 18 ноября 2015, 0:00

Вот,решил продолжить изложение былин.

Святогор и тяга земная

Едет богатырь выше леса стоячего,
Головой упирается под облако ходячее.
Поехал Святогор путем‑дорогою широкою.
И по пути встретился ему прохожий.
Припустил богатырь своего добра коня к тому
прохожему,
Никак не может догнать его.
Поедет во всю рысь – прохожий идет впереди,
Ступою едет – прохожий идет впереди.
Проговорит богатырь таковы слова:
«Ай же ты, прохожий человек, приостановись
немножечко,
Не могу тебя догнать на добром коне!»
Приостановился прохожий,
Снимал с плеч сумочку
И клал сумочку на сыру землю.
Говорит Святогор‑богатырь:
«Что у тебя в сумочке?»
– «А вот подыми с земли, так увидишь».
Сошел Святогор с добра коня,
Захватил сумочку рукою – не мог и пошевелить;
Стал вздымать обеими руками
– Только дух под сумочку мог пропустить,
А сам по колена в землю угряз.
Говорит богатырь таковы слова:
«Что это у тебя в сумочку накладено?
Силы мне не занимать стать,
А я и здынуть сумочку не могу!»
– «В сумочке у меня тяга земная».
– «Да кто ж ты есть и как тебя именем зовут,
Величают как по изотчине?»
– «Я есть Микулушка Селянинович!»

Источник: Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Изд. 2‑е. Под редакцией А. Е. Грузинского. В 3‑х тт. М., 1909, т. 1; 1910. №51.
Быть как все,значит быть никем!

Веледар M
Аватара
Веледар M
Репутация: 317
Сообщения: 2055
С нами: 3 года 8 месяцев
Откуда: гор.Кропоткин
Сайт Skype ВКонтакте

#34 Веледар » 20 ноября 2015, 23:43

Алеша Попович и Добрыня Никитич

Спойлер
Добрынюшка‑тот матушке говаривал,
Да Никитинич‑от матушке наказывал:
«Ты, свет, государыня да родна матушка,
Честна вдова Офимья Александровна!
Ты зачем меня, Добрынюшку, несчастного спородила?
Породила, государыня бы родна матушка,
Ты бы беленьким горючим меня камешком,
Завернула, государыня да родна матушка,
В тонкольняный было белый во рукавчичек,
Да вздынула, государыня да родна матушка,
Ты на высоку на гору сорочинскую
И спустила, государыня да родна матушка,
Меня в Черное бы море, во турецкое, ‑
Я бы век бы там, Добрыня, во мори лежал,
Я отныне бы лежал да я бы до веку,
Я не ездил бы, Добрыня, по чисту полю.
Я не убивал, Добрыня, неповинных душ,
Не пролил бы крови я напрасная,
Не слезил, Добрыня, отцов, матерей,
Не вдовил бы я, Добрынюшка, молодых жен,
Не спущал бы сиротать да малых детушек».
Ответ держит государыня да родна матушка,
Та честна вдова Офимья Александровна:
«Я бы рада бы тя, дитятко, спородити:
Я талантом‑участью в Илью Муромца,
Я бы силой в Святогора да Богатыря,
Я бы смелостью во смелого Алешу во Поповича,
Я походкою тебя щапливою
Во того Чурилу во Пленковича,
Я бы вежеством в Добрыню во Никитича,
Только тыи статьи есть, а других Бог не дал,
Других Бог статьей не дал да не пожаловал».
Скоро‑наскоро, Добрыня, он коня седлал,
Садился он скоро на добра коня,
Как он потнички да клал да на потнички,
А на потнички клал войлочки,
Клал на войлочки черкасское седелышко,
Всех подтягивал двенадцать тугих подпругов,
Он тринадцатый‑от клал да ради крепости,
Чтобы добрый конь‑от с‑под седла не выскочил,
Добра молодца в чистом поле не вырушил.
Подпруги были шелковые,
А спеньки у подпруг все булатные,
Пряжи у седла да красна золота.
Тот да шелк не рвется, да булат не трется,
Красно золото не ржавеет.
Молодец‑то на кони сидит, да сам не стареет.
Провожала‑то Добрыню родна матушка.
Простилася и воротилася,
Домой пошла, сама заплакала.
А у тыя было у стремины у правыя,
Провожала‑то Добрыню любима семья,
Молода Настасья дочь Никулична,
Она была взята из земли Политовския,
Сама говорит да таково слово:
«Ты, душка, Добрынюшка Никитинич!
Ты когда, Добрынюшка, домой будешь?
Когда ожидать Добрыню из чиста поля?»
Ответ держит Добрынюшка Никитинич:
«Когда меня ты стала спрашивать,
Так теперича тебе я стану сказывать:
Ожидай меня, Добрынюшку, по три года.
Если в три года не буду, жди по друго три,
А как сполнится то время шесть годов,
Как не буду я, Добрыня, из чиста поля,
Поминай меня, Добрынюшку, убитого.
А тебе‑ка‑ва, Настасья, воля вольная:
Хоть вдовой живи да хоть замуж поди,
Хоть ты за князя поди, хоть за боярина,
А хоть за русского могучего богатыря,
Столько не ходи за моего за брата за названого,
Ты за смелого Алешу за Поповича».
Его государыня‑то родна матушка,
Она учала как по полати‑то похаживать,
Она учала как голосом поваживать,
И сама говорит да таково слово:
«Единое ж было да солнце красное,
Нонь тепере за темны леса да закатилося,
Стольки оставлялся млад светел месяц.
Как единое ж было да чадо милое,
Молодой Добрыня сын Никитинич,
Он во далече, далече, во чистом поле,
Судит ли Бог на веку хоть раз видать?»
Еще стольки оставлялась любима семья,
Молода Настасья дочь Никулична,
На роздей тоски великоя кручинушки.
Стали сожидать Добрыню из чиста поля по три года,
А и по три года, еще по три дня,
Сполнилось времени цело три года.
Не бывал Добрыня из чиста поля.
Стали сожидать Добрыню по другое три,
Тут как день за днем да будто дождь дожжит,
А неделя за неделей как трава растет,
Год тот за годом да как река бежит.
Прошло тому времени другое три,
Да как сполнилось времени да целых шесть годов,
Не бывал Добрыня из чиста поля.
Как во тую пору, да во то время
Приезжал Алеша из чиста поля.
Привозил им весточку нерадостну,
Что нет жива Добрынюшки Никитича,
Он убит лежит да на чистом поле:
Буйна голова да испроломана,
Могучи плеча да испрострелены.
Головой лежит да в част ракитов куст.
Как тогда‑то государыня да родна матушка
Слезила‑то свои да очи ясные,
Скорбила‑то свое да лицо белое
По своем рожоноем по дитятке,
А по молодом Добрыне по Никитичу.
Тут стал солнышко Владимир‑то похаживать,
Да Настасью‑то Никуличну посватывать,
Посватывать да подговаривать;
«Что как тебе жить да молодой вдовой,
А и молодый век да свой коротати,
Ты поди замуж хоть за князя, хоть за боярина,
Хоть за русского могучего богатыря,
Хоть за смелого Алешу за Поповича».
Говорит Настасья дочь Никулична:
«Ах ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
Я исполнила заповедь ту мужнюю –
Я ждала Добрыню цело шесть годов,
Я исполню заповедь да свою женскую;
Я прожду Добрынюшку друго шесть лет.
Как исполнится времени двенадцать лет,
Да успею я в те поры замуж пойти».
Опять день за днем да будто дождь дожжит,
А неделя за неделей как трава растет,
Год тот за годом да как река бежит.
А прошло тому времени двенадцать лет,
Не бывал Добрыня из чиста поля.
Тут стал солнышко Владимир тут похаживать,
Он Настасьи‑той Никуличной посватывать,
Посватывать да подговаривать:
«Ты эй, молода Настасья дочь Никулична!
Как тебе жить да молодой вдовой,
А молодый век да свой коротати.
Ты поди замуж хоть за князя, хоть за боярина,
Хоть за русского могучего богатыря,
А хоть за смелого Алешу да Поповича».
Не пошла замуж ни за князя, ни за боярина,
Ни за русского могучего богатыря,
А пошла замуж за смелого Алешу за Поповича.
Пир идет у них по третий день,
А сегодня им идти да ко Божьей церкви,
Принимать с Алешей по злату венцу.
В тую ль было пору, а в то время,
А Добрыня‑то случился у Царя‑града,
У Добрыни конь да подтыкается.
Говорил Добрыня сын Никитинич:
«Ах ты, волчья сыть да ты медвежья шерсть!
Ты чего сегодня подтыкаешься?»
Испровещится как ему добрый конь,
Ему голосом да человеческим:
«Ах ты эй, хозяин мой любимыя!
Над собой невзгодушки не ведаешь:
А твоя Настасья‑королевична,
Королевична – она замуж пошла
За смелого Алешу за Поповича.
Как пир идет у них по третий день,
Сегодня им идти да ко Божьей церкви,
Принимать с Алешей по злату венцу».
Тут молодой Добрыня сын Никитинич,
Он бьет бурка промежду уши,
Промежду уши да промежду ноги,
Что стал его бурушка поскакивать,
С горы на горы да с холма на холму,
Он реки и озера перескакивал,
Где широкие раздолья – между ног пущал.
Буде во граде во Киеве,
Как не ясный сокол в перелёт летел,
Добрый молодец да в перегон гонит,
Не воротми ехал он – через стену,
Через тую стену городовую,
Мимо тую башню наугольную,
Ко тому придворью ко вдовиному;
Он на двор заехал безобсылочно,
А в палаты идет да бездокладочно,
Он не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивал придверников;
Всех он взашей прочь отталкивал,
Смело проходил в палаты во вдовиные,
Крест кладет да по‑писаному,
Он поклон ведет да по‑ученому,
На все три, четыре да на стороны,
А честной вдове Офимье Александровне да в особину:
«Здравствуешь, честная вдова, Офимья Александровна!»
Как вслед идут придверники да приворотники,
Вслед идут, всё жалобу творят:
Сами говорят да таково слово:
«Ах ты эй, Офимья Александровна!
Как этот‑то удалый добрый молодец,
Он наехал с поля да скорым гонцом,
Да на двор заехал безобсылочно,
В палаты‑ты идет да бездокладочно,
Нас не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивал придверников,
Да всех взашей прочь отталкивал,
Смело проходил в палаты во вдовиные».
Говорит Офимья Александровна:
«Ты эй, удалый добрый молодец!
Ты зачем же ехал на сиротский двор да безобсылочно,
А в палаты ты идешь да бездокладочно,
Ты не спрашивашь у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивашь придверников,
Всех ты взашей прочь отталкиваешь?
Кабы было живо мое чадо милое,
Молодой Добрыня сын Никитинич,
Отрубил бы он тебе‑ка буйну голову
За твои поступки неумильные».
Говорил удалый добрый молодец:
«Я вчера с Добрыней поразъехался,
А Добрыня поехал ко Царю‑граду,
Я поехал да ко Киеву».
Говорит честна вдова Офимья Александровна:
«Во тую ли было пору, во перво шесть лет
Приезжал Алеша из чиста поля,
Привозил нам весточку нерадостну,
Что нет жива Добрынюшки Никитича,
Он убит лежит да во чистом поле:
Буйна голова его испроломлена,
Могучи плеча да испрострелены,
Головой лежит да в част ракитов куст.
Я жалешенько тогда ведь по нем плакала,
Я слезила‑то свои да очи ясные,
Я скорбила‑то свое да лицо белое
По своем роженоем по дитятке,
Я по молодом Добрыне по Никитичу».
Говорил удалый добрый молодец:
«Что наказывал мне братец‑от названыя,
Молодой Добрыня сын Никитинич,
Спросить про него, про любиму семью,
А про молоду Настасью про Никуличну».
Говорит Офимья Александровна:
«А Добрынина любима семья замуж пошла
За смелого Алешу за Поповича.
Пир идет у них по третий день,
А сегодня им идти да ко Божьей церкви,
Принимать с Алешкой по злату венцу».
Говорил удалой добрый молодец:
«А наказывал мне братец‑от названыя,
Молодой Добрыня сын Никитинич:
Если случит Бог быть на пору тебе во Киеве,
То возьми мое платье скоморошское,
Да возьми мои гуселышки яровчаты
В новой горенке да все на стопочке».
Как бежала тут Офимья Александровна,
Подавала ему платье скоморошское,
Да гуселышки ему яровчаты.
Накрутился молодец как скоморошиной,
Да пошел он на хорош почестный пир.
Идет, как он да на княженецкий двор,
Не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивал придверников,
Да всех взашей прочь отталкивал,
Смело проходил во палаты княженецкие;
Тут он крест кладёт да по‑писаному,
А поклон ведет да по‑ученому,
На все три, четыре да на стороны,
Солнышку Владимиру да в особину:
«Здравствуй, солнышко Владимир стольный киевский
С молодой княгиней со Апраксией!»
Вслед идут придверники да приворотники,
Вслед идут, все жалобу творят,
Сами говорят да таково слово:
«Здравствуй, солнышко Владимир стольный киевской!
Как этая удала скоморошина
Наехал из чиста поля скорым гонцом,
А теперича идет да скоморошиной,
Нас не спрашивал у ворот да приворотников,
У дверей он нас не спрашивал, придверников,
Да всех нас взашей прочь отталкивал.
Смело проходил в палаты княженецкие».
Говорил Владимир стольный киевский:
«Ах ты эй, удала скоморошина!
Зачем идешь на княженецкий двор да безобсылочно,
А и в палаты идешь бездокладочно,
Ты не спрашивашь у ворот да приворотников,
У дверей не спрашивашь придверников,
А всех ты взашей прочь отталкивал?»
Скоморошина к речам да не вчуется,
Скоморошина к речам не примется,
Говорит удала скоморошина:
«Солнышко Владимир стольный киевский!
Скажи, где есть наше место скоморошское?»
Говорит Владимир стольнокиевский:
«Что ваше место скоморошское
А на той на печке на муравленой,
На муравленой на печке да на запечке».
Он вскочил скоро на место на показано,
На тую на печку на муравлену.
Он натягивал тетивочки шелковые,
Тыи струночки да золоченые,
Он учал по стрункам похаживать,
Да он учал голосом поваживать
Играет‑то он ведь во Киеве,
А на выигрыш берет во Цари‑граде.
Он повыиграл во ограде во Киеве,
Он во Киеве да всех поимянно,
Он от старого да всех до малого.
Тут все на пиру игры заслушались,
И все на пиру призамолкнулись,
Самы говорят да таково слово:
«Солнышко Владимир стольнокиевский!
Не быть этой удалой скоморошине,
А какому ни быть надо русскому,
Быть удалому да добру молодцу».
Говорит Владимир стольнокиевский:
«Ах ты эй, удала скоморошина!
За твою игру да за веселую,
Опущайся‑ко из печи из‑запечка,
А садись‑ко с нами да за дубов стол,
А за дубов стол да хлеба кушати.
Теперь дам я ти три места три любимыих:
Перво место сядь подли меня,
Друго место сопротив меня,
Третье место куда сам захошь,
Куда сам захошь, ещё пожалуешь».
Опущалась скоморошина из печи из муравленой,
Да не села скоморошина подле князя,
Да не села скоморошина да сопротив князя,
А садилась на скамеечку Сопротив княгини‑то обручныя,
Против молодой Настасьи да Никуличны.
Говорит удала скоморошина:
«Ах ты, солнышко Владимир стольнокиевский!
Бласлови‑ко налить чару зелена вина,
Поднести‑то эту чару кому я знаю,
Кому я знаю, еще пожалую».
Говорил Владимир стольнокиевский:
«Ай ты эй, удала скоморошина!
Была дана ти поволька да великая,
Что захочешь, так ты то делай,
Что ты вздумаешь, да ещё и то твори».
Как тая удала скоморошина Наливала чару зелена вина,
Да опустит в чару свой злачен перстень,
Да подносит‑то княгине поручёныя,
Сам говорил да таково слово:
«Ты эй, молода Настасья, дочь Никулична!
Прими‑ко сию чару единой рукой,
Да ты выпей‑ко всю чару единым духом.
Как ты пьешь до дна, так ты ведашь добра,
А не пьешь до дна, так не видашь добра».
Она приняла чару единой рукой,
Да и выпила всю чару единым духом,
Да обсмотрит в чаре свой злачен перстень,
А которыим с Добрыней обручалася,
Сама говорит таково слово: «Вы эй же, вы, князи, да вы, бояра,
Вы все же, князи вы и дворяна!
Ведь не тот мой муж, да кой подли меня,
А тот мой муж, кой супротив меня:
Сидит мой муж да на скамеечке,
Он подносит мне‑то чару зелена вина».
Сама выскочит из стола да из‑за дубова,
Да и упала Добрыне во резвы ноги,
Сама говорит да таково слово:
«Ты эй, молодой Добрыня сын Никитинич!
Ты прости, прости, Добрынюшка Никитинич,
Что не по‑твоему наказу да я сделала,
Я за смелого Алешеньку замуж пошла,
У нас волос долог, да ум короток,
Нас куда ведут, да мы туда идём,
Нас куда везут, да мы туда едем».
Говорил Добрыня сын Никитинич:
«Не дивую разуму я женскому:
Муж‑от в лес, жена и замуж пойдет,
У них волос долог, да ум короток.
А дивую я солнышку Владимиру
Со своей княгиней со Апраксией,
Что солнышко Владимир тот сватом был,
А княгиня‑то Апраксия да была свахою,
Они у жива мужа жону да просватали».
Тут солнышку Владимиру к стыду пришло,
Он повесил свою буйну голову,
Утопил ясны очи во сыру землю.
Говорит Алешенька Левонтьевич:
«Ты прости, прости, братец мои названыя,
Молодой Добрыня сын Никитинич!
Ты в той вине прости меня во глупости,
Что я посидел подли твоей любимой семьи,
Подле молодой Настасии да Никуличной».
Говорил Добрыня сын Никитинич:
«А в той вины, братец, тебя Бог простит,
Что ты посидел подли моей да любимой семьи,
Подле молодой Настасии Никуличны.
А в другой вине, братец, тебя не прощу,
Когда приезжал из чиста поля во перво шесть лет,
Привозил ты весточку нерадостну,
Что нет жива Добрынюшки Никитича;
Убит лежит да на чистом поле.
А тогда‑то государыня да моя родна матушка,
А жалешенько она да по мне плакала,
Слезила‑то она свои да очи ясные,
А скорбила‑то свое да лицо белое, ‑
Так во этой вине, братец, тебя не прощу».
Как ухватит он Алешу за желты кудри,
Да он выдернет Алешку через дубов стол,
Как он бросит Алешку о кирпичен мост,
Да повыдернет шалыгу подорожную,
Да он учал шалыгищем охаживать,
Что в хлопанье‑то охканья не слышно ведь;
Да только‑то Алешенька и женат бывал,
Ну столько‑то Алешенька с женой сыпал.
Всяк‑то, братцы, на веку ведь женится,
И всякому женитьба удавается,
А не дай Бог женитьбы той Алешиной.
Тут он взял свою да любиму семью,
Молоду Настасью да Никуличну,
И пошел к государыне да и родной матушке,
Да он здыял доброе здоровьице.
Тут век про Добрыню старину скажут,
А синему морю на тишину,
А всем добрым людям на послушанье.


Источник: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года. Изд. 4‑е. В 3‑х тт. М. – Л.,1950, т. 2. №149.
Быть как все,значит быть никем!

Веледар M
Аватара
Веледар M
Репутация: 317
Сообщения: 2055
С нами: 3 года 8 месяцев
Откуда: гор.Кропоткин
Сайт Skype ВКонтакте

#35 Веледар » 29 ноября 2015, 11:45

Сказ-былина про Булата Еремеича.Немного непонятен(почему не ел,не пил за столом княжеским?А вот хотел доброе дело для него сделать какое то...)
Булат Еремеевич.


Булат Еремеевич
У князя у Сергея
Было пированьице, пир,
На князей, на дворян,
На русских защитников – богатырей
И на всю поляницу русскую.
Красное солнышко на дне,
Да и пир идет на веселе;
Все на пиру пьяны да веселы,
За тым за столом за дубовым
Сидит богатырь Булат Еремеевич,
Князюшка Сергей Киевский
По столовой похаживает,
Золотыми бубенчиками трясет,
И говорит таковы слова:
«Ай же ты, Булат Еремеевич!
Что же ты не ешь, не пьешь и не кушаешь,
Али не нравится тебе чего ,
Или место было не по отчине? »
Воспроговорит Булат Еремеевич.
«Князюшка Сергей Киевский,
Место было по отчине,
Да и есть и пить не хочется,
Может сделать для вас добро дельяце ?»
Вот Князюшка Милостливый ответил.
«Давай Булатушка, убей-ка татар поганьих ,
Да и привези мне лебедь белую,
А тебя озолочу да осеребрю »
Тогда Булат Еремеевич,
Скоро встает на резвы ноги,
Выходит из столовья,
Седлает он своего добра коня,
Взимает палицу сорокапудовую,
Взимает для пути, для дороженьки
Одно свое ножище кинжалище.
Садился Булат на добра коня,
Да и поедет ко синему морю татар убивать,
Приехал богатырюшка ко синему морю,
Видит стайку татарскую,
Да и поскакал тараном,
Всю стайку поганью убил,
Три татара бежали ко берегу,
Да и в воду бросалися,
Но у Булатушки ножище-кинжалище,
Махнет Булатушка – улица,
Отмахнет назад – промежуточек,
И вперед просунет – переулочек.
Убил он всех татар поганыих.
Садился Булат на добра коня,
Пришел он в место священное,
Сидит там лебедь белыя,
Да и спрашивает он,
«Ты красна лебедь белая,
Да выслушай богатыря то русского,
Я Князюшке Киевскому дельяце выполнить обещал,
Я тебя красна лебедь белую привезти должен,
Да и будешь ты в княжеском дворце жить,
Да согласна ли ты красна лебедь белая ? »
Отвечает лебедь богатырю,
«Да убил ли татар поганьих при синем море,
Не ел ,не пил ,не хвастал ли на пире княжеском ? »
Булат Еремеевич ответил,
«Убил я татар да поганьих,
Да не ел, не пил и хвастал я на пиру »
Лебедь белая согласилась ,
Поехал богатырь на Киев,
Коня к столбу к точеному привязал,
Да и пошел в столовью, да на пир,
Князюшка Сергей Киевский
По столовой похаживает,
Подходит богатырь к князю,
Да и князь его спрашивает,
«Привез ли ты мне лебедь белую,
Белу лебедь живьем в руках,
Не ранену лебедку, не кровавлену?»
Говорит Булат Еремеевич,
«Князушка Сергей Киевский,
Принес я вам красну лебедь белую,
Да и покушать захотелось мне,
Ненадо меня озолачивать да осеребрять,
Я ведь защитник земли русской ! »
И князь рад подарку был,
Да и Булат впору наелся, напился,
Да и нахвастался.
Быть как все,значит быть никем!

Веледар M
Аватара
Веледар M
Репутация: 317
Сообщения: 2055
С нами: 3 года 8 месяцев
Откуда: гор.Кропоткин
Сайт Skype ВКонтакте

#36 Веледар » 1 декабря 2015, 22:21

Отдаю на ваше рецензирование довольно таки странную былину про Бутмана Колыбановича.Особый интерес у меня вызвал разговор между ним и царём Петром Алексеевичем....Что скажете?

Спойлер
Бутман Колыбанович

Как про бедного сказать да про белого,
Про удалого сказать дородна молодца.
Он и ходит‑де, удалый добрый молодец,
На цареве‑то ходит большом кабаке,
На кружале он ходит государевом;
Он и пьет много, детина, зелена вина,
Он не чарою пьет, сам не стаканами,
Он откатыват бочки‑сороковочки;
Во хмелю‑то сам детина выпивается,
Из речей‑то Бутман‑сын вышибается:
«Уж я силушкою нонче царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Пригожались у царя люди придворные,
Как придворные люди – губернаторы,
Губернаторы, люди толстобрюхие;
Они скоро пошли, царю доносили:
«Уж ты ой еси, надежа православный царь,
Ты со ярости Петр сын Алексеевич!
У тя ходит на цареве большом кабаке,
На кружале‑то ходит государевом
Молодой сын Бутман да Колыбанович;
Он и пьет много, детина, зелено вино,
Он не чарою пьет да не стаканами,
Он откатыват бочки‑сороковочки;
Во хмелю‑ту детина выпивается,
Из речей‑то Бутман‑сын похваляется:
«Уж я силушкою нонче царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Как горяча его кровь да разгорелася,
Могучи его плеча да расходилися,
Не увидел бы надежа свету белого,
Он послал бы трех слуг да немилостливых,
Немилостивых слуг да нежалостливых:
«Как сковать его, связать да так ко мне тащить».
Как пошли они, палачи все буятные,
Подошли они, Бутману низко кланялись:
«Уж ты ой еси, Бутман сын Колыбанович!
Ты пойдем ко царю да на почестен пир,
Пировать‑столовать да яства кушати». ‑
«Вы постойте‑ка, ребята, поманитесь же,
Уж я выпью же чару зелена вина,
Я не малую чару – полтора ведра».
Уж берет‑то он чару единой рукой,
Выпиват он чару единым духом.
Не окатила эта чара ретиво сердцо,
Не взвеселила эта чара буйну голову:
«Мы теперича пойдем да на почестен пир».
Подошли они ко гриням богатырскиим,
Как во те же палаты белы каменны,
Он ставал перед царя да на резвы ноги,
Как на те же коленки богатырские:
«Уж ты ой еси, надежа православный царь,
Ты со яростью Петр Алексеевич!
Ты зачто меня зовешь да зачто требуешь?
Уже что же я тебе нонче наделал так?
Уже что я тебе да напрокучил так?»
Говорит‑то надежа православный царь:
«Уж ты ой еси, Бутман сын Колыбанович!
Уж ты ходишь на царевом большом кабаке,
На кружале ты ходишь государевом,
Уж ты пьешь же, Бутман, да зелено вино,
Во хмелю ты, детина, выпиваешься,
Во речах ты, детина, шибоват живешь:
«Уж я силушкою буду царя сильней,
Уж я сметочкою царя посметливей».
Засажу я тебя в стены каменны,
Я замкну тебя в замки окованы,
Я ссеку‑де, срублю у тебя буйну голову».
Говорит же Бутман сын Колыбанович!
«Ты попомни‑ка, надежа, сам подумай‑ка,
Когда был ты, надежа, во чужой земле,
Уж ты был во земле да во поганой же,
Как во той во орде да во проклятой же,
Тебя кто же оттуль тогда повыкупил,
Тебя кто же оттуль тогда повыручил,
Тебя кто же оттуль тогда на свет спустил?»
«Не пустым ты, детина, похваляешься!
Уж я много тебе дам да золотой казны,
Города тебе дам да с пригородками,
Я села тебе дам да со деревнями». ‑
«Мне не надо твоя да золота казна,
Мне не надо города с пригородками,
Мне больши твои села со деревнями,
Только дай мне‑ка пить вина безденежно,
Как безденежно вина да бескопеечно».
Царь писал ярлыки да скоры грамоты,
Рассылал ярлыки на четыре стороны,
Чтобы пить ему вино безденежно,
Как безденежно, Бутману, бескопеечно.
Тут зашел‑то Бутман да во новый кабак,
Он и взял‑де он бочку под праву руку,
Он топнул‑де в пол да как правой ногой,
Как рассыпалась печь, печь кирпичная,
Как пошел‑де Бутман вон на улицу:
«Уж вы ой еси, голи все кабацкие!
У кого у вас болят нынь буйны головы,
Выходите за мной да вон на улицу!»

Источник: Печорские былины. Записал Н. [Е.] Ончуков. СПб., 1904. №14.
Быть как все,значит быть никем!

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3556
Сообщения: 14257
С нами: 5 лет 2 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#37 Яробор » 1 декабря 2015, 23:19

Мдя, любил богатырь выпить то...
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Веледар M
Аватара
Веледар M
Репутация: 317
Сообщения: 2055
С нами: 3 года 8 месяцев
Откуда: гор.Кропоткин
Сайт Skype ВКонтакте

#38 Веледар » 1 декабря 2015, 23:21

А Петра ,то как он на "ура" купил! И когда это царя выручали с заграницы?
Быть как все,значит быть никем!

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3556
Сообщения: 14257
С нами: 5 лет 2 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#39 Яробор » 1 декабря 2015, 23:27

Да тут похоже явно из той оперы, когда Пётр народ бухать заставлял.
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"

Яробор M
Совет Старейшин
Аватара
Яробор M
Совет Старейшин
Репутация: 3556
Сообщения: 14257
С нами: 5 лет 2 месяца
Откуда: Казахстан, Алматы
Сайт Facebook Skype ВКонтакте

#40 Яробор » 2 декабря 2015, 11:21

Мужик и Смерть
(русская народная сказка)

Живёт хресьенин, у него была хозяйка и был сынок. Хозяйка померла, живут двое с сыном. Отец стал хварать, сын и говорит: «Отеч, ты помрёшь, а што мне оставишь?» — «Я, дитя, оставлю тебе Божье да моё благословенье. Мать-то была жива, пекла калач, он сгорел, я его всё пас, тот оставлю тебе. Съешь ты его с тем моим другом, которой некакой скупы не берёт». Отеч и помер, сын отца и похоронил.
Немного время прошло. Ись захотел. «Ох, мне ведь отец-от колац оставил». Нашол колац, хоцёт колац ись, ему в ум пало: «Отец велел съись с тем, которой некакой скупы не берёт». Остановилса, пошол отцова друга искать. Идёт по дороги, стретилса ему старицёк белой, седатой. «Куда молодец, пошол?» — «Пошол я отцёва друга искать, которой некакой скупы не берёт». И рассказал всё. «Я отцёв друг». — «Нет, ты светитель Христов, Микола угодник, не отцёв друг.
Притця человеку приходит, посулят вам свецю, вы от притци свободите». Розошлись, опять вперёд пошол. Стретилса опять старицёк в ту же пору, бел-седатой. «Вы куды пошли?» — «Пошол я отцёва друга искать, которой скупы не берёт». — «Я отцёв друг». — «Нет, ты светитель Егорей, не отцёв друг. Посулят вам свещу на петь, на десеть копеек, вы от притци свободите». Опэть вперёд пошол. Идёт, встретилса высокаго росту, переслиговатой, страшной. Тот спросил: «Ты куды пошол?» — «А я пошол отцова друга искать, которой скупы не берёт». — «Я отцёв друг». — «Поцему ты отцёв друг?» — «Потому, я у отця душу вьнел». — «Ну так-то дак отцёв друг, ты некакой скупы не берёшь». Сели они, этот колац съели. Отцёв друг и говорит: «Поди в этот город, царь худ, он ищет человека, про свою смерть знать хоцёт. Ты в этот город поди, скажи, што я про царскую смерть знаю. Меня не хто не видят, а ты увидишь; если сижу в головы, царь оживёт, а есле у ног, то помрёт. Он оживёт, тебя пошлёт в банок денег брать, а ты много не бери, по силы возми».
Пришол в город, сказал: «Я бы про царску смерть знал». Все донесли до царя, от царя послали розыскивать и нашли его. Привели к царю, царь на кровати лежит. Зашол, Богу помолилса, на царя посмотрел и отцова друга увидел, сидит у головы. Молодец поклонилса царю. «Вашо царско величество, трудно хворали, тежело, Господь дас здоровья, будите живы». Царю мимо полеще стало. Оградил царь его крестом и послал в банк. «Скольки надо денег, возьми». Пошол, взял немного. Ушол из городу, сошлись с отцовым другом опять вместях. Отцов друг спросил: «Много-ле денег взял». Показал. «Эво скольки». — «Ну, умеренно взял. Ну поди, в другой земли царь худ, скажись, што я бы про царску смерть знал. Ты увидишь меня, в ногах сижу, ты царю скажешь: «Вы умрите». Он тебя крестом оградит и тебе долга-живота на царстве сидеть. Будешь триццеть лет царствовать и, в которой час корону примешь, в тот же час и помрёшь, припасайся к тому времени».
Молодец ушол в город и весь провёл: «Я бы про царску смерть знал». Дошла весь до царя. Этого человека привели к царю. Молодец поглядел, увидел отцёва друга, сидит у ног. «Ваше Царско величество, ели-ели у вас душа в теле, помрите». Царь крест сложил, оградил его. «После долга-живота моего тебе на царство сидеть». Успел слово сказать, и с плец голова покатилась. Помер. Царя похоронили, а молодца на царство посадили.
Вот он живёт и хорошо дело управлят. Хватилса, прошло двадцеть лет, остаетця десеть лет и стал печалитце. «Ах, мне смерть близко». На его тоска нашла, печаль стала долить. Стало времени один год, и стали синаторы и вси удумывать: «Што жо у нас царь худ стал, одва живой». Што бы с ним царь не говорит, веселья нету, об одном думат: «Смерть приходит». Между тим пришли последни сутки, пришол тот час, в которой и корону принел. «Пойду ище в сады, прощусь». На пороге отчёв друг стретилса. «Куда пошол».— «Я жду тебя, а пошол в последней час простичча с садами». — «Тебе сказано было, што раньше ты поправся, я не дам тебе шагу шагнуть больше». — «Пойдём со мной товарищом, некуды ведь я не уйду». — «Ну, давай, пойдём». Походили в садах, прощалса, подходят к городу, спрашиват царь у отцёва друга: «А што у нас в городи плачут?» — «Ревут: где мы с тобой говорили, тут царь и помер, а ты ведь ходишь одна душа»
________
Записал Николай Евгеньевич Ончуков на Печоре в начале XX века
Публикация: Усть-Цилемские сказки. Сыктывкар, 1992. С. 76-78
Хоть совсем не молись, но не жертвуй без меры, на дар ждут ответа.
Жрец-верховода АРО "Серебряный серп"


Вернуться в «Славянская сказка»

Кто сейчас на форуме (по активности за 5 минут)

Сейчас этот раздел просматривают: 1 гость